Category: литература

Марк Белорусец: “Я поселился в немецком языке”

Буквально вчера мне на глаза попались слова Ингеборг Бахман: «Переводить — важнейшая человеческая обязанность, даже если об этом ничего не говорится в Хартии о правах человека», и они стали бы хорошим эпиграфом к нашему разговору с замечательным переводчиком Марком Белорусцем для PEN Ukraine.

"Тем не менее, одни люди продолжают писать стихи, другие – их переводить. Слова нуждаются в регенерации. Во всяком случае, регенерировать язык – одна из главных задач поэзии".

http://pen.org.ua/publications/mark-belorusets-ya-poselylsya-v-nemetskom-yazyke/

#PEN_interview

***

времени закрывшийся подсолнух
меж подушек лежит
от уха до уха

пух лебедей шелестит как бумажное семечко
но под барабанными пальцами звезда изнутри не видна

тени необратимости за пределами амнезии
с ладони на ладонь переходят
как поэтический перевод

речь вычитает себя из застиранного словаря
как любовь из объятий

пока зрение в морщинах земли
переодевает цвет глаз за пыльными ее коврами

На словенском

Два стихотворения ("есть ли у нас в кране горячая война..." и "тебя ещё не было...") в сетевом журнале Общества словенских писателей. Перевод на словенский — Борута Крашевица.

http://vrabecanarhist.eu/dve-pesmi/

Катажина Сьлёнчка

Стихотворение Катажины Слёнчки "Ночная бабочка — фотография с превращения" в моем переводе с польского — в журнале "Двоеточие", № 33.

https://dvoetochie.wordpress.com/2019/12/23/butterfly/

***

что что
говорит нам зелёный камень
ну как что говорит
говорит ничего

говорит ничего
обождите в приёмной
в ласточкиной каменоломне
в святочном огоньке
посидите немного
и ничего

ничего говорит
не случится отчаянного
ничего отчаянно не случится

говорит нам камень зелёный
у самой ограды поёт

Сергей Жадан

Так выстраиваются на семейное фото,
заглядывают в глаза фотографа,
словно бы в глаза птицы,
примостившейся за окном:

запомни меня, гневное птичье око,
когда свидимся в следующий раз,
по ту сторону пронзительной, как крик, жизни,
по ту сторону тревожного, как течение, одиночества.

Запомни мои руки,
еще без отравляющих чернил под ногтями,
запомни мой голос,
в котором еще нет гвоздей мужской ярости,
запомни благодарность детей,
таскающих на Пасху сладости
с  родительских могильных камней.

Сорок лет спустя я уже не буду во сне разговаривать
с мертвыми героями прочитанных романов.
Не будет этой магнетической луны
над открытым переломом трассы.
Сорок лет спустя никто не поддержит меня,
когда я буду прыгать в майские озера.
Закроют будки киномехаников,
разграбят гробницы школьных книгохранилищ.

Запомни меня, история, похожая на птицу,
вынужденную каждый год вторгаться в туман пограничья.
Отпечатки светлых лиц на моих ладонях.
Женщины и мужчины 70-х, как мертвые планеты,
освещают летний воздух.

Дети разговаривают во сне с мертвыми капитанами.
Дети выходят из тьмы на голос фотографа.
Перебегают детство,
словно ящерицы июльскую трассу.
Выстраиваются во дворе,
недоверчиво всматриваясь в глаза истории.

Поют мертвые поэты,
угодившие в школьную программу,
как скворцы в клетку.
Воспевают родину
выжженного за лето неба.

Тяжело темнеет хирургический шов 
переписанного набело стихотворения.
Медленно растет между речками черный цветок дождя.

с украинского перевела Ия Кива

***

я :говорит Марина: человек-беглец
ювенальное море стыда войны обвинений
наступающее на тело спящего города

я заяц танцующий на одной уцелевшей ноге
цирковой хороводный

слышишь как скрипят половицы времени
лапы брошенные мои
у самых корней крестятся невпопад

я :продолжает она/оно: человек-ад
ночь в глазах моих просверлила зрачок

я стою на весах мировых
и раскачиваю отчуждаемые свидетельства

акт насилия так давно начался
что у каждого действия поросль восстала

я :утверждает оно: воспаленная косточка
во рту пламенеющего винограда
плановая дефлорация желёз

я не знаю в лицо говорящего, но в этих пустотах
прежде водились животные со множеством языков
и ходили пешком под уродливым сияющим колпаком

и вот двери травы закрываются
навзничь плёнки света летят
я оказываюсь в животе бесконечной дороги

здесь под каждой границей блестит столовая ртуть
и предательски пахнет жженым сахаром дома
и свечою горит на снегу след мой простывший

***

советское солнце
молодой отец поет волейбол
на пляже меж гор святых
и зеленых голов

мы, дети, идем по воде
речка пушистая как ковыль
машет нам с мелового берега

и воротник жары
забирается под купальники
крылья воды кожу щекочут

длинной цыганской иглой
день блестит на спине игры

нам говорят: с нами змеи
мы длинные ноги слов
под себя поджимаем
удлиняем крик

в пухлое тело леса
заворачиваемся с головой
вертим в руках хвои калейдоскоп

тьма разворачивает свиток
в нем белый шоколад янтаря:
папа, мяч растет из тебя

***

с тех пор как язык
стал говорить за себя
нам нечего больше сказать

мы так долго строили башни
из песка вавилонского
и пены событий
что кому-то опять зубов не досталось

наши отверстые рты — выпотрошенные кошельки
дешевые хищники китайского производства
возвещающие о напрасной охоте

и вот переходит на ветер кровавое море
выдувает стеклянные заросли
мы же ходим по кончику языка
и слюной истекаем

скользко жить в темноте воздушных хлопков
крадущихся низкочастотных ударов
обращающих слух во внутриутробный смех
в тонкую кожицу шелушащихся знаков

здесь на острове мы живем в тишине
высекая на камнях вторичные сообщения
и не слышим волнений высокой воды
на этом участке свободы мы все еще дети

а там за стеной громыхает гончарный круг
и новые звери празднуют великий распад
всех историй вспять о себе говорящих