Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Юля Тимофеева

В КАНУН РОЖДЕСТВА

Люди разевают рты
в ярком аквариуме кафетерия,
делятся воздухом,
глотают эклеры,
в чашках мешают
сахар и снег.

Светятся
нарядные водоросли, люди,
пуховые рыбы —
скалярии, гуппи, сомы —

вальяжно плывут,
распространяя пьяные ароматы
пива и кофе.

Свесив ноги, святые,
как крошки,
подарки бросают
в аквариум:
что попало, кому попало,
люди глотают,
не глядя. Люди
продолжают болтать
зимним немым языком
в «Центральном».


с беларусского перевела Ия Кива

Юля Тимофеева

МОЯ РОДИНА

Мы все думали, что ты женщина,
голубоглазая, светловолосая, дающая жизнь,
что ты всех прощаешь
и всё терпишь.

Мы думали, ты чуть ли не Богородица
и родила, похоже, народ богоизбранный.

Приехала, горемычная, из дремучего села,
в полотняном узелке привезла
свой самодельный, из дерева вырезанный,
как кукла, грубоватовый как для городского
уха язык.

Ты страдала тут, никто не считался
с тобой, никто не слушал. От тебя,
отверженной, даже собственные дети
воротили свои чистенькие личики. А ты
всё переносила, стиснув зубы.
Бедная ты, бедная.

Но мы не заметили,
глаза вперив в стихи,
о тебе написанные,
как ты ощерилась,
как ты надела штаны цвета хаки,
как ты натянула на свой бритый череп
чёрный шлем, как дорисовала себе усы.
Как ты взяла дрючок,
Словно отрастила стручок.

И теперь размахиваешь им у нас перед глазами,
чтобы никто не усомнился, что ты изменила
гендерную идентичность.

Чтобы все знали, что ты держишься
за свои традиционные ценности:
бить, издеваться, презирать, рожать
убивать, забывать, ломать, строить
из железобетона огромную стену,
чтобы спрятать за ней наше тёмное прошлое,
чтобы отгородить нас
от нашего тёмного будущего.

Ты бросила нас всех на чашу весов,
а на другую чашу уселась сама
в сияющей амуниции
с водомётами и бронетранспортёрами,
с танками, самолётами, огнемётами,
военными комбайнами
и тракторами-убийцами.

Так устанавливается стабильность.
Так удерживается равновесие.
Бедные мы, бедные.

Но

Не воняют ли твои ноги в высоких берцах?
Не зудит ли твой бритый череп под каской?
Не чихаешь ли ты от пыли, разглядывая нас
в окошко танка?
Не боишься ли, что смерть всё равно придёт
тебя раздеть?


с беларусского перевела Ия Кива

Ирина Старовойт

Отполированный асбестовый вечер августа в защитных очках.
Зрачки видеокамер держат событие в фокусе.
В чём же фокус? А в том, что решётки и камеры уже приготовлены, сейчас увидишь.
Толпа сгущается, словно сгущёнка с капелькой крови.
Столько молодёжи, столько розовощёкой юности против престарелого тирана,
кровь с молоком,
нынче кровь с молоком на десерт.

Шеф-повар из местного ресторана стримит историю в режиме реального времени.
Нету рецепта.
Нет профсоюза шеф-поваров революции.
Страх разморожен и его сглотнуть нужно быстро,
иначе он растечётся по пальцам, по шеям слюною вампира.

Огрызки воззваний и лозунгов поступают, как кислород при дыхании рот в рот,
с губ в распухшие губы, как устное предание:
мужицкая правда, девичья правда,
что даже тюремщики мечтают покинуть тюрьму,
а мы же вольные люди.

Мы не ночевали дома с воскресенья на понедельник.
И понедельник — этот понедельник — у нас не рабочий.

Огрызки воззваний попадают с губ в алые губы,
врезаются в память, как пиксели родных на площади лиц,
стихают, как разряженные телефоны с отключенным интернетом,
молчат, как под снегом могилы с останками продырявленных тел в Куропатах.

Почему вы не ночевали дома с воскресенья на понедельник?

Разбиты очки. Город слышит вопли людей под пытками.
Очень важные птицы тоже не спят, приезжают, чтобы своими руками
нанести росписи синим по синему на спины, на почки и прочие органы жителей Минска.
Пока Минскводоканал качает воду в брандспойты
и контролирует, хорошо ли её доставляют в ваши дома.
— Итак, вы не ночевали дома?

Знаете, не спалось.
Тут ведь красное на белом.
Тут ведь красное на чёрном тёплое.
«Погоня» — тогда или сейчас? это мы или за нами?
Не разбіць, не спыніць, не стрымаць.


с украинского перевела Ия Кива

Ольга Балла и Юлия Подлубнова о "Подальше от рая"

Ольга Балла:
 

Книга украинского русскоязычного поэта, родившейся в Донецке, с лета 2014 года живущей в Киеве, — репортаж на двух языках изнутри катастрофы, её подробная физиология, её быт, фиксируемые с беспощадностью естествоиспытателя (только это естество приходится испытывать на себе, видеть болевым зрением всего тела). Сквозь принципиальную бесстрастность авторского взгляда пробивается жуть, дающаяся только фольклорным интонациям с их тёмными, хтоническими корнями. Это поэзия рухнувшего мира, жизни на его обломках. «Рагнарёк» — как называется одно из стихотворений. «Вот оно, ощущение, будто все филологи умерли / Аверинцев Сергей Сергеевич / Бахтин Михаил Михайлович / Лотман Юрий Михайлович / и далее по алфавиту» — рухнули все прежние авторитеты, не только филологические, все прежние опоры потеряли смысл. Катастрофа сливается в восприятии поэта с Холокостом: случившийся задолго до рождения автора, он переживается как личный, чуть ли не сиюминутный чувственный опыт. Всё-таки Геннадий Каневский не совсем прав, говоря о её бесслёзности: есть в ней и плач по убитому миру, по его людям (таково, например, стихотворение, посвящённое Я.М. — по всей вероятности, одному из них: «а когда пришёл черёд быть убиенным / стали все говорить по-литовски...») и вообще, кажется, по человеку, по трагичности его удела, которую война просто довела до предела. Мир, выжженный катастрофой, настолько богооставлен, что Бог в нём ещё и не начинался: «ты же всё не родишься / никак не начнёшься». Упорно кажется, будто в этой неначатости, неначинаемости Бога есть если и не надежда, то, по крайней мере, возможность того, что будущее — совсем новое, невиданное — будет.
 

вся жизнь теперь на ворованных сковородках / в ношеных шмотках подлатанных шкурках / в жёлтых подтекающих штукатурках / мы ли не сеяли и не пахали / мы ли убивцев не убивали / а поглянь чего вокруг натворили
 

Юлия Подлубнова:
 

В книге Ии Кивы, родившейся и жившей в Донецке, но в связи с известными событиями переехавшей в Киев, собраны тексты 2014-2018 гг., написанные на русском и украинском языках. Кива осознанно работает с травматическим опытом нескольких поколений, проводя линии напряжения от Второй мировой войны к событиям последних лет на Донбассе, от Холокоста к разным видам депривации в современном обществе, от полной поводов для отчаяния семейной истории к мнимой безмятежности социальных сетей. Кажется, что в поэзии Кивы преобладает голос коллективного бессознательного: её тексты нередко апеллируют к молитвенному чину, дискурсивно восходят к заговорам, причетам, заплачкам, однако безличность конструкций не отменяет субъектность речи и опыты напряжённой авторефлексии. Бредовые вспышки сознания, кропотливо документирующего тревогу и боль, порождают подчас жёсткость деклараций, сопоставимых с письмом Елены Фанайловой, Лиды Юсуповой или Оксаны Васякиной: «и вторая половина изнасилованной тобой девушки / утверждает что никогда не полюбит тебя / желает смерти тебе и твоей матери / твоей ёбаной матери / выебанная тобой девушка твоей ёбаной мёртвой матери / каждое утро передаёт привет по радио». Вектор движения «подальше от рая» уводит от любой возможности самотерапии, оставляя говорящего с ощущением беззащитности и беспомощности перед лицом войны, истории, социума, скрытой и явной агрессии.
 

я живу между Бабьим Яром и Сырецким концлагерем / каждый день, возвращаясь домой дорогою смерти / я оказываюсь в довоенном Бердичеве // там прадедушка Янкель и прабабушка Блюма / говорят, работают и живут на идиш...

***

все наши истории в социальных сетях
похожи на полки с мясом в супермаркетах

каждый может купить любой кусок твоего тела
и перекрутить на фарш сделать котлеты

только представь себе
выйдешь в апокалиптическую красоту цветущего снега
а там люди переваривают твои уши почки ноги
обмениваясь комментариями о качестве присвоенных страданий

за отдельную плату
ты можешь всё это подсмотреть

или нет

наши истории — разлагающиеся тряпки в секонд-хендах
бесконечно однообразные когда мы говорим о различиях
между грязным чёрным и чуть менее грязным чёрным

нас намотало на производственную ленту времени
и за волосы тащит в пустоту публичных пространств

это какой-то род благотворительности
живи не для себя
отдай свою жизнь за бесценок во славу светлого будущего

или нет

наши истории — стёршиеся медицинские маски
использованные постиранные и проглаженные множество раз
носителями самых разнообразных убеждений и идеологий

мы так много наговорили в диктофон памяти
что теперь никто не узнает что там было в начале
рождение слова или акт радикально иного события

в начале был рот
он ел сам себя

или нет

Марк Белорусец: “Я поселился в немецком языке”

Буквально вчера мне на глаза попались слова Ингеборг Бахман: «Переводить — важнейшая человеческая обязанность, даже если об этом ничего не говорится в Хартии о правах человека», и они стали бы хорошим эпиграфом к нашему разговору с замечательным переводчиком Марком Белорусцем для PEN Ukraine.

"Тем не менее, одни люди продолжают писать стихи, другие – их переводить. Слова нуждаются в регенерации. Во всяком случае, регенерировать язык – одна из главных задач поэзии".

http://pen.org.ua/publications/mark-belorusets-ya-poselylsya-v-nemetskom-yazyke/

#PEN_interview

Мой друг говорит у меня проблемы с гендерной идентичностью in English

Текст "мой друг говорит у меня проблемы с гендерной идентичностью" в переводе Филиппа Николаева на английский в 6-м выпуске американского поэтического альманаха Spoke.

Poem "my friend says i have gender identity issues" is in the 6th issue of Spoke magazine (translation into English by Philip Nikolayev).

https://massspoke.wordpress.com/purchase/

***

с отданным за бесценок фидбеком
с прорывающимися сквозь помехи переживаниями
мы стоим в самом начале столетия
вслушиваемся в гул суставов старого мира
и разливаем кипящую речь так густо
что все органы чувств оказываются в группе инвалидности
прикованными к жестким больничным кроватям

зараженное знаками пространство
распространяет сигналы нового времени
от одного слухового аппарата к другому
разматывая длинный свиток живого и мертвого
как провинциальные иллюзии о тотальности иммобилизации

эмоциональные капиталисты ловко жонглируют
прохудившимися рубахами последних смыслов
распиная джокеров во славу утраченной справедливости
окружая растерянный социум бесконечной заботой о себе

мы предъявляем свой праведный гнев окружению
как фундамент для отсчета новой истории
как повод для мифа о вечно длящейся адаптации
и не получаем взамен ничего кроме социальных сетей
пока хромоногая свобода на длинной цепи рефлексии
перемалывает продукты производства и потребления

главное — не забывать озвучивать свои претензии
где-то между вертикалью власти и ее закатившимся горизонтом
захлебываясь тьмой и светом отстаивания личных границ